О поэзии
Я думаю, что следует начать с того, что я не могу назвать себя поэтом ни с большой, ни с маленькой буквы «П».
Одно дело иногда спонтанно рифмовать строки, потому что душа попросила — со всяким бывает.
А быть Поэтом — это, как мне кажется, образ жизни, совершенно специфический. Как минимум, нельзя быть поэтом и не заниматься поэзией в первую очередь; пусть будет что угодно еще, любые нужды и практики, но они должны быть средством, а поэзия — целью. Иначе ты не служитель муз.
И другое дело мой случай: я очень серьезно отношусь к слову, и с большой, и с маленькой буквы «С». С одной стороны, я почитаю способность Слова как такового указывать на вещи, удваивая таким образом бытие чем-то священным и божественным.
С другой стороны, я полагаю слова рукотворным инструментом, имеющим определенную меру податливости и сопротивления тому, кто ими пользуется.
Иными словами, нарративы, которые я встречаю или которые могу вырастить сам из слов, подобны деревьям, и их конструкция, направление их движения, ритм и характер — всё это завораживает меня.
Если хорошо знать некоего достаточно характерного и плодовитого автора, то рано или поздно начнешь узнавать цитаты из тех его книг, которые еще не читал, и дело тут в обоих регистрах — и тех мыслеобразах, которыми он играет в содержательном смысле, и в том, как он это делает.
Я нахожу поэзию во всем, даже в тракторах и электричках (в раннем детстве мог и десять, и двадцать минут смотреть на них, не отрываясь, в восхищении и уважительно произносить: «Та-та-ка!»), но ближайший аналог, литература, здесь для меня подобна живописи, а слова — мазкам и линиям. У каждого автора будет свой неповторимый стиль — настолько неповторимый, насколько он смог выразить себя, осуществить, словами Юнга, свою индивидуальную самость.
Классическая поэзия в этом смысле, то есть рифмованные строки, по идее должна быть квинтэссенцией этого индивидуального творческого момента. Но на деле настоящих поэтов единицы, а пишущих рифмованные строки, которые трудно отличить друг от друга по стилю и содержанию, — миллионы. Тьмы и тьмы. Я не к тому чтобы вынести им какое-то осуждение. Скорее, это для меня подобно тому что сами пишущие, в плане творческой самореализации, как семена деревьев.
Кто-то находит свою почву и прорастает, и становится до неба.
А кто-то оказывается в желудке птицы или грызуна, гусеницы или обитателя водоемов. Печально, но так природа была устроена еще до того, как я обнаружил себя посреди нее, и, наверное, так будет после того, как я покину эту планету, и не факт, что я смогу как-то это изменить это к лучшему.
Хотя, возможно, это печально: в каждом человеческом существе, как в том же зернышке, при рождении заложен огромный, взрывной потенциал. Но большая часть его растрачивается даже не столько на исследование, сколько на борьбу с окружающей средой, на адаптацию к ее условиям, уже к моменту взросления. И наша культура, ставшая преимущественно техногенной, по идее призванная способствовать этой адаптации, несёт в себе чудовищно много откровенно агрессивных, подавляющих или развращающих этот потенциал элементов.
Возможно, так тоже нужно, чтобы… Чтобы что? Может быть, человечество проходит некий отбор, и религиозная метафора «восстановления числа ангелов» имеет какой-то прямой и буквальный смысл. А может быть, это в самом деле цепочка удивительно совпавших случайностей, математически невозможная, но практически осуществившаяся не-вероятность.
Я не могу сидеть сложа руки, всю свою жизнь я искал применения своему собственному потенциалу. У меня были поводы возненавидеть человечество и счесть его неисправимой ошибкой природы, но я отказался от этого упаднического нигилизма и выбрал придерживаться надежды, своеобразного мрачного стоического оптимизма: с человечеством не всё хорошо, но мир в целом прекрасен, и мы еще не погибли, а значит, и шанс как-то достичь некоей большей гармонии нашего коллективного существования у нас еще есть. Я принял решение служить этой идее, отказавшись от противоположной идеи тотального антропоцида. Если человек может научиться быть в мире с природой и собственной совестью — я буду делать всё что в моих силах, пока я жив.
Чтобы что-то суметь дать, привнести, следует сначала понимать, что и кому я даю, поэтому я стал изучать и природу в целом, то есть космологию, фундаментальную физику, астрофизику, геологию, биологию и палеонтологию; также я стал изучать человечество — его историю, культуру, духовную и материальную, принципы, по которым ему удается существовать, его устройство, как декларируемое лицами и институтами, так и действительное, как оно есть на самом деле.
Так я узнал, что со схожими мотивами спасти человечество пытались тысячи учителей, пророков, вождей, мыслителей, реформаторов, лидеров общественных движений. И всё же вот мы здесь. Значит ли это, что их усилия были напрасными? Нет, хотя они и не увенчались безоговорочным успехом по видимости: зло из архаичных форм чистого, неприкрытого насилия переросло, стало лицемерным и научилось прикрываться множеством слоев оправданий и уловок, но никуда не делось.
И всё же большинство людей не считают нравственные учения о добре, о милосердии, о справедливости чем-то лишним, ненужным, скорее сами умники, размышляющие о них, приходят к выводу: эти учения и вырождающиеся из них ритуалы есть костыли для невежественного и грубого разума, который сам не способен «нащупать» некую гармонию взаимодействия с собой, себе подобными и миром в целом, костыли необходимые, но не решающие проблему, заплатка на прохудившейся ткани бытия.
Я пришел к выводу, что идти классическим путем создания новых или реформы старых религий — путь тупиковый, более того, любые «лобовые» пути в рамках линейной логики — тупиковые. Проучившись 5 лет на философском факультете, я усвоил основы удивительной науки рассуждения — диалектики, и главный ее урок: во всяком правиле, логическом или эмпирическом важны не только прямое описание его действия, но вообще условия и границы его применения, за которыми находятся исключения. Другой не менее важный принцип — то, что все вещи имеют свойство не оставаться тождественными друг другу, и многие процессы имеют циклическую природу, подобную природе маятника: прямое движение в упругой среде всегда создает сопротивление, которое рано или поздно заставляет маятник качнуться в обратную сторону. Огромное количество благих по своим мотивам исторических начинаний канули в Лету и оказались бесплодными именно по той причине, что не учитывали в своей реализации этого принципа «маятника», не предусмотрели механизмов, предотвращающих эффекты «обратного хода», особенно те, которые порождаются собственно самим прямым движением процессов, доведенным до абсурда и вышедшим за пределы конструктивной адекватности.
Я узнал о великом мудреце XX века Гёделе, который доказал математически, что знать всё и описать конечной системой знаков или формул бытие невозможно, всегда что-нибудь будет выпадать неучтенное — обоснование необходимости исследовательского смирения, то есть необходимости помнить о том, что мы не всесильны и не всезнающи, как бы нам того не хотелось. Даже сама математика, которую, кажется, вполне мог бы охватить целиком некий максимально светлый разум, оказалась уже сама в себе содержательно бесконечной, неисчислимой — что тогда говорить обо всем остальном сущем? Это трагедия для тех, кто хотел бы сделать всю вселенную полностью контролируемой механической игрушкой, но и наоборот, большое утешение для всякого, кто не мог бы такой игрушкой удовлетвориться, свое пребывание в ней счел бы тюрьмой, лишенной всякой надежды.
Идея о том, что существует некая окончательная формула природы, привлекательна тем, что она, кажется, может быть рычагом для исправления несовершенств нашего бытия. Тем временем для меня очевидно, что полный покой и райское блаженство для человечества опасны: без внешних или внутренних вызовов оно может погрязнуть в этом блаженном киселе и деградировать, потерять свою силу. Это была бы весьма печальная участь. Но все же я не могу спокойно и безучастно смотреть на то, что люди творят с собой и друг другом, и меня пугает перспектива того, что человечество дойдет до ручки и самоубъётся в результате глобальной войны уже вопреки моей на то воле и желанию. Мне все же хочется что-то изменить, пользуясь откровениями социальной диалектики, которую я стал изучать особым образом, и своими творческими навыками и способностями.
Я знаю, какой огромной силой воздействия на умы и сердца обладают и визуальный образ, и плетения слов, и музыкальные аккорды, и умозрительные конструкции из правильно подобранных друг к другу понятий и логических переходов между ними. Поэтому я изучаю все виды творчества с одинаковым почтением и вниманием. Я полагаю, что поэзия — это наиболее прямой и могущественный ключ к человеческой культуре в целом. Одна единственная строчка, может быть, двустишие, могут что-то необратимо менять в течении всей человеческой истории, становиться поворотным точками, в моменте поворачивающими ее направление всего-то на пару угловых секунд, но в масштабе веков и тысячелетий изменения должны накапливаться на целые световые годы. Иначе говоря, поэзию я считаю своего рода лингвистическим вирусом, способным переписать базовую прошивку человеческого сознания, и разрабатываю для своих целей технологию и методологию создания такого инструмента. Именно с этой целью я изучаю слово, мои строки — это не столько чисто эстетические произведения, сколько эксперименты, результаты таких исследований.